Стылый пронзительный ветер гнал по мокрому асфальту яркие, совсем какие -то не по-осеннему  праздничные кленовые листья, переворачивал их с боку на бок, как готовые оладушки переворчивает на сковородке хозяйка, поднимал высоко и бросал оземь, будто разъяренная жена обеденные тарелки.
Листья катились, убегали, бросались врассыпную, толкались и пробирались бочком полиже к деревьям, словно не желая расставаться с родными стволами.
И точно так же катился, спотыкался и пробирался между ними бочком пьяненький мужичонка. Сихронно с порывами ветра он семенил по мокрой земле, подскальзывался на жалобно хрустящих листьях и снова катился вперед, подбадриваемый редкими каплями холодного осеннего дождика.
Багровый нездоровый цвет лица, слезящие глаза, опухшие с утреннего похмела, грязная шапчонка, натянутая на уши, неопрятная щетина на давно немытом лице - все выдавало в нем человека, давно и прочно доказавшего себе, что жить и пить это одно и то же. День через три на каком-нибудь складе грузчиком, три через день - в компании с бутылкой. Жена давно бросила его. Дочки выросли без него, вышли замуж,  разбежались по семьям. Он не помнил, сколько им лет , кто у них мужья. Последний раз он был в гостях у дочки несколько лет назад. Он не помнил ничего, кроме того, что надо достать где-то денег и выпить. А потом поспать. И снова выпить.
Он думал об этом и катился...Катился как осенний лист. Катился вместе с осенним листом, точно также попадая в лужи и точно так же не зная , куда он катится. И точно так же не знал, кто он, зачем он здесь, и куда дальше. Так они и катились вместе, подгоняемые осенним злым ветром - Петрович и кленовый лист.
И вдруг прямо перед собой он увидел малыша - карапуза лет четырех, в глупой оранжевой шапке с помпоном, в дутой синей курточке. Мальчишка посмотрел на подкатившийся к его ногам оранжевый лист, засмеялся,  наклонился и взял его в руки. Вот прямо такой - грязный и мокрый, с рваными краями и поломанным хвостиком - взял в руки. И снова улыбнулся. И как-то удивительно шел этот мокрый лист к его глупой шапке, к синей дутой курточке и ярко голубым глазам.
А потом он наклонился и снова поднял очередной лист, подкатившийся к его ногам. И снова. Петрович стоял и смотрел, как маленький круглый человечек стоит перед ним и собирает желтые листья. Через минуту в руках у мальчика уже был целый букет отчаянно желтых, ядовито оранжевых и ржаво-зеленых кленовых листьев. Было как-то больно смотреть на это сочетание красок: синего, оранжевого, голубого и желтого. У Петровича почему-то заслезились глаза и он быстро вытер их рукавом давно не стиранной куртки, а потом застеснявшись его - рукава - спрятал руку за спину.
Малыш снова улыбнулся и протянул ручонки, с зажатыми в них листьями, к Петровичу.
Петрович отступил на шаг, с изумлением глядя на малыша. Мальчик сделал шаг вперед и всучил Петровичу листья. Потом деловито засунул руки в карманы синей дутой курточки, и с минуту поерзав внутри, с серьезным видом вытащил их - в одной была зажата конфета, во второй - оторванная руговица. Пуговицу он тут же спрятал обратно, а конфету всунул в руку Петровичу. Тот судорожно сжал кулак, пронзительно ощущая внутри колючую красную обертку. Малыш засмеялся и убежал, смешно перепрегивая через лужи и отражаясь в них своим дурацким оранжевым помпоном.
Петрович стоял, а по щекам катились слезы. Или это дождь?
Вечером, в желтом круге света, падающего от старой железной настольной лампы, Петрович с напряженным вниманием разглядывал маленький клочок бумаги, оторванный от школьной тетрадки в клетку. На нем выцветшими чернилами, был написан номер телефона. Когда-то очень давно, в какой-то давней прошлой жизни, дочка случайно встретив его в городской поликлинике, куда Петрович ходил делать флюрографию, всунула ему этот клочок с телефоном. Петрович долго носил его в кармане, а потом засунул в старую потрескавшуюся вазочку, много лет назад забытую женой на подоконнике. Там Петрович хранил документы, важные бумажки и редкие деньги, когда те у него случались.
Он смотрел на номер телефона и снова дождь мешал ему рассмотреть цифры. Или это были слезы?
Дрожащими пальцами он набрал номер и замер, прижавшись ухом к черной пластиковой  трубке старого телефона.
- Алло, дочка? Это папа. Как у вас дела? Как муж? Дети? Я - нормально. Ничего не случилось. Просто... Доча, а вот это что....можно я приду к тебе, к внукам? Давно не видел тебя, доча... можно я приду?
Так я это....завтра приду, да? Так, значит до завтра, доча, да? Я конфет внукам принесу, можно?
Петрович сидел, забыв положить трубку на рычаг телефона и молча смотрел на букет из желтых листьев, который стоя на столе в выщербленной чайной кружке.
И было как-то больно смотреть на эти яркие праздничные листья, глаза слезились. А по стеклу барабанил холодный осенний дождь, оставяя капли на темном оконном стекле. Или это были слезы?....