Они ругались уже третий час. Она называла его тормозом и бездарностью, он ее - дрянью и гадостью, испортившей ему его лучшие годы. Она орала на него и ее мощная грудь каждый раз, когда она набирала воздуха, чтобы плюнуть в него очередным оскорблением, становилась на два размера больше и яростно выглядывала из выреза старого махрового халата. Он так кричал на нее, что плевался на несколько метров вокруг, и если бы его слюна была подобна кислоте, помещение кухни, в которой происходила очередна семейная ссора, пришлось бы долго восстанавливать.
Децибелы все росли, воздух вокруг накалялся. Дело дошло до животного мира: козлы и суки витали в водухе словно ласточки перед дождем. Ее рука потянулась к скалке, заботливо заготовленной за час до ссоры. Его взгляд нащупал молоток, как бы ненароком забытый на холодильнике. Мимолетно он успел пожалеть, что так и не успел повесить полку в кухне, собственно из-за которой и разгорелся весь этот ураган страстей. Она тоже успела подумать, что зря не приготовила вовремя ужин, засмотревшись на очередной сериал - сытый муж обычно был не склонен к ссорам. Но процесс был уже запущен, нуклеар ланч детектед, так сказать.
И тут ее взгляд упал на обеденный сервиз, приготовленный ею к семейному ужину, которому судя по всему не суждено было состояться. Автоматически выкрикивая запас ругательных идиом и междометий, она с удивлением обнаружила, что всегда мечтала разбить пару тарелок к пылу ругательной страсти. Как в кино. Как в ее любимых женских романах. Там всегда красотки в пеньюарах и с километровым маникюром изящно бьют посуду. Ее тарелки, конечно не тянули на кинематографиский Оскар, но в отдельно взятой ячейке общества вполне могли сгодиться в качестве атрибута гламурной ссоры. А что- имеет она право хоть раз в жизни разбить посуду в собственной кухне? Имеет! Она с наслаждением представила себе выпученные в немом изумлении глаза мужа, когда она эффектно долбанет суповой миской о кафель и скажет "Нннна, блядь".
Он с тревогой осознал некоторую заминку в привычном ходе ссоры и обратил внимание на то, как хищно раздуваются ноздри у супруги. Но осознать коварный замысел жены он не успел. Она схватила суповую миску и занесла над головой. Он зажмурился. А она вдруг подумала - "Жалко как-то...Мне этот набор мама на 10-летие супружеской жизни подарила. Миска хорошая, большая. Может трахнуть о пол что-нибудь поменьше?"
Она аккуратно поставила миску на стол и взяла тарелку поменьше, и еще одну. Он приоткрыл один глаз, но от увиденного снова зажмурился. А она подумала - "Их всего осталось четыре, если я сейчас грохну две, останется всего ничего - придется подавать ужин в разнокалиберных".
Она снова поставила посуду на стол, и потянулась к чашке. Чашку-то она имеет право разбить? Вот так эффектно, чтобы осколки в разные стороны. Но когда чашка оказалась в ее руке, некстати пришла мысль о том, что чашки бьют о стену. Это вот тарелки, да - с размаху на пол. А чашки как-то ни разу на ее памяти в романах и фильмах об пол не бились. Она посмотрела на чашку, потом на стену. Прямо перед ней были часы. Часы стало жалко, часы-то ведь тут не при чем, правда? А левее- телевизор. А правее муж. Который стоит и смотрит на нее большими глазами. И так ей стало жалко себя, что она не выдержала и заплакала. Ну что за жизнь - даже посуду нет возможности разбить!!! То жалко, то некуда швырнуть, то как-то уже глупо бросаться керамикой - ведь уже минут пять как на кухне стояла тишина.
- Йобтвоюмать, - сказала она, поставила чашку и села за обеденный стол, обхватив голову руками.
- Ну чего ты, - он робко попытался ее утешить. - Ну не плачь...
Ему было ужасно неловко и стыдно - он привык что она выплескивала свои эмоции вербально, потом становилась тихой и смирной, вкусно кормила его, а после особенно бурной ссоры ему еще и в постели перепадало. А тут как-то странно все получилось. И он чувствовал себя виноватым.
- Я даже посуду не могу себе позволить разбить!!! - выкрикнула сквозь слезы она. - Мне ее жалко. Хороший ведь сервиз. Красивый и я к нему привыкла. Я не могу его из-за тебя, козла, бить. А мне так хочется!! - и она снова разрыдалась....
- Маш, ну давай поедем купим какой-нибудь сервиз попроще. Дешевенький. Приедем и ты его разобьешь на кухне. Весь. А я потом подмету. Только не плачь.
- Правда купим? - всхлипывая, она смотрела на него с надеждой.
- Правда! Вот давай прямо сейчас поедем и купим!
Она быстро утерлась, они оделись и выбежали из квартиры.
Через час они возвращались, взявшись за руки - а в пакете лежал красивый французский сервиз из цветного стекла. Очень уж он ей понравился, да и премию дали в этом месяце больше обычного. А она радостно рассказывала ему, как приготовит потрясающий ужин, пригласит родителей и подругу Ленку полюбоваться на новый сервиз. А еще надо купить новые шторы в кухню - в цвет посуды. И обои поменять. А он улыбался во весь рот и думал о том, что готов купить ей два сервиза, нет, даже три - пусть только улыбается и сверкает глазами.
А она вдруг остановилась, и сказала:
- Знаешь, давай больше не ругаться, а то в доме бить все равно нечего...


Неделя позитива подолжается, да?:)

Стылый пронзительный ветер гнал по мокрому асфальту яркие, совсем какие -то не по-осеннему  праздничные кленовые листья, переворачивал их с боку на бок, как готовые оладушки переворчивает на сковородке хозяйка, поднимал высоко и бросал оземь, будто разъяренная жена обеденные тарелки.
Листья катились, убегали, бросались врассыпную, толкались и пробирались бочком полиже к деревьям, словно не желая расставаться с родными стволами.
И точно так же катился, спотыкался и пробирался между ними бочком пьяненький мужичонка. Сихронно с порывами ветра он семенил по мокрой земле, подскальзывался на жалобно хрустящих листьях и снова катился вперед, подбадриваемый редкими каплями холодного осеннего дождика.
Багровый нездоровый цвет лица, слезящие глаза, опухшие с утреннего похмела, грязная шапчонка, натянутая на уши, неопрятная щетина на давно немытом лице - все выдавало в нем человека, давно и прочно доказавшего себе, что жить и пить это одно и то же. День через три на каком-нибудь складе грузчиком, три через день - в компании с бутылкой. Жена давно бросила его. Дочки выросли без него, вышли замуж,  разбежались по семьям. Он не помнил, сколько им лет , кто у них мужья. Последний раз он был в гостях у дочки несколько лет назад. Он не помнил ничего, кроме того, что надо достать где-то денег и выпить. А потом поспать. И снова выпить.
Он думал об этом и катился...Катился как осенний лист. Катился вместе с осенним листом, точно также попадая в лужи и точно так же не зная , куда он катится. И точно так же не знал, кто он, зачем он здесь, и куда дальше. Так они и катились вместе, подгоняемые осенним злым ветром - Петрович и кленовый лист.
И вдруг прямо перед собой он увидел малыша - карапуза лет четырех, в глупой оранжевой шапке с помпоном, в дутой синей курточке. Мальчишка посмотрел на подкатившийся к его ногам оранжевый лист, засмеялся,  наклонился и взял его в руки. Вот прямо такой - грязный и мокрый, с рваными краями и поломанным хвостиком - взял в руки. И снова улыбнулся. И как-то удивительно шел этот мокрый лист к его глупой шапке, к синей дутой курточке и ярко голубым глазам.
А потом он наклонился и снова поднял очередной лист, подкатившийся к его ногам. И снова. Петрович стоял и смотрел, как маленький круглый человечек стоит перед ним и собирает желтые листья. Через минуту в руках у мальчика уже был целый букет отчаянно желтых, ядовито оранжевых и ржаво-зеленых кленовых листьев. Было как-то больно смотреть на это сочетание красок: синего, оранжевого, голубого и желтого. У Петровича почему-то заслезились глаза и он быстро вытер их рукавом давно не стиранной куртки, а потом застеснявшись его - рукава - спрятал руку за спину.
Малыш снова улыбнулся и протянул ручонки, с зажатыми в них листьями, к Петровичу.
Петрович отступил на шаг, с изумлением глядя на малыша. Мальчик сделал шаг вперед и всучил Петровичу листья. Потом деловито засунул руки в карманы синей дутой курточки, и с минуту поерзав внутри, с серьезным видом вытащил их - в одной была зажата конфета, во второй - оторванная руговица. Пуговицу он тут же спрятал обратно, а конфету всунул в руку Петровичу. Тот судорожно сжал кулак, пронзительно ощущая внутри колючую красную обертку. Малыш засмеялся и убежал, смешно перепрегивая через лужи и отражаясь в них своим дурацким оранжевым помпоном.
Петрович стоял, а по щекам катились слезы. Или это дождь?
Вечером, в желтом круге света, падающего от старой железной настольной лампы, Петрович с напряженным вниманием разглядывал маленький клочок бумаги, оторванный от школьной тетрадки в клетку. На нем выцветшими чернилами, был написан номер телефона. Когда-то очень давно, в какой-то давней прошлой жизни, дочка случайно встретив его в городской поликлинике, куда Петрович ходил делать флюрографию, всунула ему этот клочок с телефоном. Петрович долго носил его в кармане, а потом засунул в старую потрескавшуюся вазочку, много лет назад забытую женой на подоконнике. Там Петрович хранил документы, важные бумажки и редкие деньги, когда те у него случались.
Он смотрел на номер телефона и снова дождь мешал ему рассмотреть цифры. Или это были слезы?
Дрожащими пальцами он набрал номер и замер, прижавшись ухом к черной пластиковой  трубке старого телефона.
- Алло, дочка? Это папа. Как у вас дела? Как муж? Дети? Я - нормально. Ничего не случилось. Просто... Доча, а вот это что....можно я приду к тебе, к внукам? Давно не видел тебя, доча... можно я приду?
Так я это....завтра приду, да? Так, значит до завтра, доча, да? Я конфет внукам принесу, можно?
Петрович сидел, забыв положить трубку на рычаг телефона и молча смотрел на букет из желтых листьев, который стоя на столе в выщербленной чайной кружке.
И было как-то больно смотреть на эти яркие праздничные листья, глаза слезились. А по стеклу барабанил холодный осенний дождь, оставяя капли на темном оконном стекле. Или это были слезы?....